Война застала меня в Кандалакшском заповеднике, куда я поехала с мужем, аспирантом кафедры зоологии позвоночных, В.М. Модестовым, только что защитившим диссертацию. Он ехал в качестве зав. научной частью Кандалакшского заповедника, я, как аспирант Л.А. Зенкевича 1-ого года обучения, собирать материал по теме. Когда началась война, мы с мужем были на островах и, видя, пролетевшие самолёты, предполагали, что это манёвры, пока к нам не приехали и не сообщили страшную весть. Я была эвакуирована с последним эшелоном вместе с сотрудниками заповедника, Н.Н. Карташевым, тогда студентом-дипломником и писателем Г.С. Скребицким, приезжавшим в заповедник писать книгу. Мы должны были пересаживаться на другой поезд на станции Мга под Ленинградом, и, как потом выяснилось, наш поезд был последним – дорога на Ленинград была отрезана в тот же день. Мгу заняли немцы. Муж оставался ещё в заповеднике и, как мне писал, объехал все острова, прощаясь с каждым, со своими научными планами и мечтами ( кстати его хлопотами мы обязаны, что остров Великий стал заповедным). Мы прощались тогда с ним навсегда – он погиб смертью храбрых 9 августа 1941 года на Карельском фронте, «похоронку» получила через месяц.

Я приехала в Москву, сразу же была зачислена в пожарную команду Биофака (до эвакуации университета её начальником был сотрудник музея В.И. Цалкин, а после эвакуации – Д.М. Выжлинский). Мы были на казарменном положении – трое суток дежурства, на четвёртые отпускали домой. Наш пост вместе с Н.Н. Горчаковской был залом Сравнительной анатомии Зоомузея. Спали, не раздеваясь, с перерывами на время тревоги. Тревоги чаще всего были, когда стемнеет и до 4-х утра. Наши спальни были в разных комнатах Зоомузея и Биофака. Особенно безопасно и «уютно» я себя чувствовала в кабинете проф. Б.С. Матвеева, под его рабочим столом, в этой же комнате спали ещё три девушки – на диване, на крышке дивана и на столе. Когда бывала дома (а наш дом находился на углу Красной площади) мы с мамой в убежище не ходили, но во время налётов – замирало сердце от прерывистого гула фашистских бомбардировщиков, тем паче, что, когда немцы оказались близко от Москвы, с нашего разрешения, нам под пол в кухне положили запасы тола, что отнюдь не прибавляло храбрости. В университете, «на людях» чувствовала себя лучше, почему-то было не так страшно.

Самым страшным днём был день 16 октября, когда фашисты были на подступах к Москве и на улице Герцена мы слышали гул канонады. С фронта приезжали друзья, подбадривали нас. Помню, как в нашу «дежурку» зашёл антрополог А. Шмаков и вселил в нас уверенность, что Москва крепко защищена и у нас как-то стало легче на душе.

29-го ноября был эвакуирован основной состав профессуры. Начальником МПВО был Д.А. Транковский, начальником охраны биофака директор Зоомузея проф. С.С. Туров. Я, как аспирант, должна была уезжать также, но на моих руках оставалось пять стариков, в том числе больные родители мужа, я бы их до Ашхабада не довезла. Меня, благодаря стараниям профессора Г.Г. Абрикосова, зачислили ассистентом, оставив в охране университета в пожарной команде. Поздно вечером 29-го ноября, когда университетский эшелон ещё стоял на путях вокзала, была сброшена бомба у Мехмата, попав в решётку между мехматом и Моховой, повредив здание мехмата и клуба университета. В эту ночь я не дежурила, но когда рано утром возвращалась на дежурство, весь переулок рядом с Зоомузем был усеян осколками стёкол, а окна Зоомузея зияли черными дырами. Внутри здания было тоже много осколков, и стоял туман от поднявшейся пыли, а кое-где лежал и снег (зима была очень морозной и снежной). Окна наскоро забили фанерой.

Ночью мы дежурили на крышах и чердаках, а кто постарше – на лестницах и в аудиториях, днём были заняты на разных работах, в зависимости от надобности и сезона. Летом 1941 года ездили периодически на окраину Москвы рыть укрепления, поздней осенью-зимой разгребали снег, занимались восстановительными работами, часто начальник пожарной команды проводил учения. Всё хуже становилось с продовольствием. Дополнительным пайком к скудному официальному пайку сперва служил стакан разбавленного кофе («бурды») с бутербродом. Позже не стало и этого добавка и пожарники перешли на питание кошками (одна кошка как правило на всю команду из 16-18 человек), из которых варили суп и делали фрикадельки. Кошек дежурный вылавливал в подъездах и безболезненно умерщвлял. Эту операцию обычно производил кто-нибудь из физиологов. Иногда, что было крайне редко, с Волоколамского шоссе члены команды привозили мерзлую конину, и тогда из всех аудиторий Зоомузея доносился благословенный аромат варёного мяса. Было очень холодно в помещениях, согревались, кто как мог. У нас дома комнаты были закрыты, жили на кухне, где была поставлена времянка, но температура часто была около нуля, т.к. топлива не хватало. Казалось, что мозги застывают. Я особенно страдала не от голода, а от недосыпа и холода. Вместе с тем нас всех поддерживало чувство «локтя», большого товарищества, всех сближало общее горе. В общем молодёжь не унывала, а порой и веселилась. Так например, 25-го января, в день учреждения университета, тогда фашистов уже отбросили от Москвы, наша пожарная команда устроила бал-маскарад. Все нарядились в разные маскарадные костюмы, кто что сумел достать или сделать. У Наташи Горчаковской оказались два кимоно и мы были запечатлены на фоторгафии в виде двух японок. Угощением в этот вечер, помимо кошачьих котлет и других «изысканных» явств, был студень из собаки, изготовленный Д.М. Вяжлинским, вином служила «скорпионовка» ( т.е. спирт из-под фиксированных скорпионов). Была музыка, танцы, смех. Молодость брала своё.

В начале войны фашисты бросали на Москву много зажигалок, впоследствии их стало меньше, но больше стало фугасок и осколочных бомб. Как-то вечером мы с Наташей, стоя на чердаке на своём посту, вдруг увидели яркую вспышку и потом услышали грохот. Это сбросили осколочную бомбу в длинную очередь перед диетическим магазином на ул. Горького – было много жертв.

С едой стало легче – помогала картошка, которую мы посадили на окраине Красной Пресни. В августе 1942 г мы вместе с Н. Горчаковской и Г. Развязкиной были командированы комитетом комсомола на уборочную в колхозы под Зарайском в качестве агитаторов. Агитация заключалась в том, что мы вместе со всеми пололи, жали рожь. Часть трудодней я заработала «натурой» – 10 кг. ржи, которую удалось послать почтой и 30 кг. капусты. Это 2 мешка на перевес. Садиться пришлось в переполненный поезд в Зарайске. Я только вскарабкалась на ступеньки, поезд тронулся и мешки потянули меня под поезд. Спас какой-то мужчина, схватившийся за поручни сзади меня, и сильно поранивший сапогами мне лодыжки, но я и мой драгоценный груз уцелели.

С осени жизнь начала входить в свою колею. Начались занятия в университете, их проводили оставшиеся в Москве преподаватели. На нашей кафедре были Ф.А. Лаврехин и я (впоследствии к нам перешла с другой кафедры ст. лаб. О.П. Дешиц), лекции читал проф. В.Н. Беклемишев. Было всего две группы. Первыми моими учениками были Н.А. Перцов и В.А. Свешников, вскоре ушедшие на фронт, а из девушек – Е.А. Турпаева, Л.А. Козяр и др. Начала работать лаборатория экологии проф. В.В. Алпатова, в ней работали О.К. Настюкова-Россолимо и я.

Объектами исследования были вши и постельные клопы, для кормления первых приглашали доноров, но часть платяных вшей вынашивала Ольга Константиновна под своей пышной причёской с целью посмотреть возможность их превращения в головные. «Своих» клопов я кормила на себе.

Летом 1943 года вернулся из Свердловска основной состав сотрудников университета.