Мы стояли и смотрели друг на друга. Вернее, он-то висел, а стоял я. Перед ним. Или он передо мной. Но он был тут раньше. Я смотрел на него долго. Настолько долго, что стали смотреть на меня. Охранник и дежурная по залу. Пристально. С подозрением. Недобро… У меня была с собой лупа, чтобы разглядеть поближе, я было потянул её из кармана, но здоровенный представитель ныне многочисленного в своей бессмысленности племени вертухаев вместе с интеллигентной старушкой-дежурной-божьим-одуванчиком бросились и близко меня к нему не подпустили.

«Квадрат» потрескивал. Ну то есть вот буквально. Тихо, чуть слышно шелестел и пощелкивал всеми своими многочисленными фрактальными  трещинками. Они едва заметно шевелились, словно паутинка морщин на задубевшем от солнце лице деревенской бабули, когда она беззубым ртом пережевывает мякиш свежего ржаного хлеба, подставляя ладонь лодочкой, чтобы не просыпать драгоценные крошки. Это не было вселенским потрескиванием небесных сфер в заброшенной на пятьсот верст за Полярный круг Архангельской деревне, среди нелюдимого и бесприютного мрака которой полыхает багровое пламя северного сияния. Нет, в этих микро- нано- пико- движениях на поверхности «Черного квадрата» было что-то живое, или скорее животное, утробное, на уровне гриба-миксомицета или плесени, которая лишь бездумно осуществляет бесконечный цикл своего метаболизма и более – ничего. «Черный квадрат» жил какой-то своей внутренней жизнью и мной не интересовался. Мало ли тут вас ходют… Он никем не интересовался. Он был трансцендентным по отношению ко мне, как и к любому посетителю Третьяковки. У меня, как и у большинства зрителей, были вопросы, но я не понимал, с какого ракурса нужно смотреть на «Черный квадрат», чтобы получить ответы…

Иногда свинцовые осенние волны Берингова моря выбрасывают на мокрый галечный пляж скалистого и туманного, неприютного в своем одиночестве острова Медного гладкие тяжелые кости, которые уже трудно отличимы от окатанных водой валунов. Нам осталось только собирать их как причудливый сувенир из другого мира – мира, в котором:
– Стеллеровы коровы всё ещё пасутся в бурых зарослях морской капусты на мелководьях Командорских островов;
– бизоньи стада покрывают низкие холмы американских прерий гигантской мохнатой шкурой с застрявшими пушистыми колосьями ковыля;
– зубры выходят из горных буковых лесов Кавказа не к скоростной электричке и людской очереди на подъёмник, а на водопой к голубой бурливой реке;
– закрывая солнце, часами движется с юга на север одна гигантская стая странствующих голубей, выписывая на фоне закатного неба фантастические фигуры мурмурации;
– и несётся галопом, наперегонки с суховеем, над ковыльной равниной, прижав чуткие мягкие уши и вытянув в прямую звенящую струну поджарое мускулистое тело в витках толстых жил, лошадь Пржевальского. Дикая, необузданная, живая. Они все были живыми.

Уже сотню лет в нашем мире всего этого нет. И, главное, не будет. Наш мир обеднел, постарел, одряхлел без них. Стал скучнее и практичнее. Мир человеческой цивилизации дымящимся от натуги асфальтовым катком  плющит и закатывает в плоский двумерный прах и ледяной абсолютный нуль окружающее пространство. Обеспредмечивает. Обнуляет. Сжирает. Запах горелого мяса, горячего битума и хруст костей слышен повсюду. Нет больше живой трепещущей плоти, остались одни идеи. На выходе этот вселенский комбайн выплевывает плоский черный пластиковый пакет для мусора. В нем компактно и деловито упакован груз 200 – черный квадрат когда-то бывшего биологического разнообразия. Теперь человечество хранит биологическое разнообразие в банках и черных коробках – в коллекциях и хранилищах естественно-исторических музеев. Кстати, они пользуются большой популярностью, особенно у молодого поколения.

«Черный квадрат» — это смерть предмета в искусстве. Для нас черные страницы книги бытия животного мира – отражение того ничто, того нуля, в который мы готовы превратить и всех остальных тварей на нашей земле. Не укладывается в голове, как, и главное, зачем люди уничтожили  гигантские стада бизонов, стаи странствующих голубей, уникальную Стеллерову корову. Но они уничтожили. И от живого остались лишь музейные предметы.
Вымерли пока еще не все, а только некоторые, но и те, что еще обитают рядом с нами, едва-едва балансируют на истончающейся, исчезающей грани бытия. Эта ниточка очень хрупка, одно неверное наше движение и они тоже перейдут внутрь  рамки черного квадрата. И станут – то ли белое на белом, то ли черное на черном исчезающей величиной. Художниками начала прошлого века этот процесс хорошо исследован. Что может быть меньше черного квадрата на белом фоне? Только отсутствие черного квадрата на белом фоне. Форма и цвет – предметность – растворяются в пустыне космоса.

Бесстрастная наука в музейных предметах хранит историческую память о том, чего уже нет. Очень выборочную память. Не всё можно сохранить. Не всё удается сохранить. Не всё дают сохранить. Только в 2-3 музеях мира имеется полный скелет Стеллеровой коровы. Только некоторые музея мира могут похвастаться чучелом странствующего голубя. Похвастаться чучелом… Словно тут есть чем гордиться…

Только в Зоологическом музее МГУ есть типовой экземпляр черепа тарпана – последней дикой лошади. Последний череп последней лошади. Над ним трясутся кураторы коллекции и даже сфотографировать для выставки выдают с большой неохотой – а вдруг испортите? Череп. Испортите… Но лошадь уже «испортили». Её просто нет. Последние остатки исчезнувших животных под стеклянными колпаками, в черных коллекционных коробках – ученые нейтрально называют это дериватами, биологическим материалом. Биологический материал – вот всё, что осталось от прекрасных диких животных, от бывшего живым биологического разнообразия.

Их больше нет. Или скоро не будет. «Отряд не заметил потери бойца» – с шумом и гоготом человеческий прогресс покатил на чадящем и скрипящем паровозе мимо. Подумаешь, одной тупо жующей жвачку коровой больше, одной меньше… Одним каким-то голубем больше, одним меньше. От ваших голубей только грязь и инфекции. Ну вымерли и вымерли. И что такого? Динозавры тоже вымерли. О них же никто не расстраивается. Наоборот, все в диком восторге от костей динозавров, продажи книг про вымерших ящеров растут, рейтинги фильмов взлетают выше самых высоких вершин гигантских мезозойских гинкговых деревьев, трафик музейных посетителей, желающих приобщиться к этой инфернальности, только увеличивается.
Но здесь чувствуется другое. Что-то другое ощущается дрожащими оборванными кончиками струнок души, у кого они остались… Чувствуется, словно проводишь теплыми подушечками пальцев, едва касаясь, по мягкой коже и от этого прикосновения бегут по всему телу, расходятся волнами мурашки и поднимаются дыбом волосы. Какой-то нюанс, заноза от неструганой еловой доски под ногтем большого пальца, не даёт нам покоя.

А-а-а-а, вот оно что, вон оно как… «Вы же и убили…» – вот какая язва саднит и не дает покоя, маленькая такая, а беспокойства от неё... Не мы лично, конечно. Мы – люди в коллективной ответственности глобального потребителя в глобальном мире потребления.

Человеческие дела, вся эта суета и толчея, беготня и маета, и общая тотальная суматоха и возня, которую мы наводим на планете – бизону, странствующему голубю, горной горилле, тарпану, носорогу, сумчатому волку… им как-то все равно. Они им трансцендентны. Мы для них – пришельцы других миров – жадные и жестокие, неумолимые и упорные, упрямые и страшные.
Мы – ДРУГИЕ.
Мы – ЧУЖИЕ.
Если мы истребили плотяную предметность живого, то что нам остается? Какой же делаем из этого практический вывод? А самый эффективный из всех возможных – давай, вали лес, стреляй бизонов, Пржевальского на тушенку для армии, на наш век сущностей хватит. Может быть в этом высшая сермяжная правда абсолютно иррационального, непостижимого, абсурдного, ИДИОТСКОГО, в понимании Михаила Евграфовича, уничтожения  человеком вещности живой плоти – на корню, в пустое место, в Черный квадрат, в прорву черной дыры, в мукУ, до полного сущностного небытия – в неосознанном стремлении познать совершенный мир эйдосов? Платон бы возрадовался… Или это… – «… если Бог хочет наказать, то отнимет прежде разум?» – Н.В. Гоголь, «Ревизор», явление 8. Может быть мы просто полные идиоты?

Я смотрел на Черный квадрат и видел, что сижу на краю пещеры и смотрю на отблеск не то дрожащего пламени коптящего очага, не то на агонизирующие сполохи фонарика с умирающей батарейкой. Пещера дряхла, как уставший грешный мир, чающий освобождения. Её стены не видны, потому что слабый колеблющийся свет не проникает настолько глубоко в пространство, чтобы добраться до края, даже за миллионы световых лет. Колючим черным лучом театрального стробоскопа невидимый режиссер выхватывал главных персонажей из потемок мизансцены в нужный по сценарию пьесы момент. Передо мной, за невидимой чертой – еще более черной, чем мрак окружающего замкнутого пространства, кто-то проносил то бивни неведомых гигантских животных, не то динотериев, не то мамонтов, то клыкастую челюсть то ли тилацина, то ли тигра, то рог нарвала, который не спутаешь ни с чем. Нестройным частоколом на заднем плане блестели черными обсидиановыми рогами черепа то ли американских бизонов, то ли кавказских зубров, насаженные на заскорузлые от прикосновений тысяч не очень чистых рук ореховые ратовища. С сухим треском и грохотом сыпались водопадом откуда-то сверху легкие полые кости разных птиц, крупные и тяжелые, как у дронта, и легкие и изяшные, как у тонкоклювого кроншнепа, блестели на дне неприятной и неопрятной матовой желтовато-серой кучкой, словно какой-то неведомый циклоп из нелепой сказки ловко бросал кости в старый треснувший кувшин во время сытной пирушки с друзьями-великанами.

Во мгле пещеры трудно определить, кому именно принадлежат тени животных, детали тонут в неясных полутонах, смутных тенях, тусклых оттенках. Уже толком и не разобрать, что это за существа, кем и какими были эти звери и птицы. От них осталось почти ничто – кости, черепа, шкуры, рога, фрагменты скелета. Что от них осталось, так это полноценный, полновесный круглый нуль беспредметности. Реализованное zero. Опустошенная пробоина мироздания – вот что такое были эти тени. Пробоину сделали мы. И тонем вместе с этим ковчегом.

Наш смысловой пейзаж скучен и уныл: эйдос Николая Михайловича Пржевальского – архетип наблюдателя – в эйдос подзорной трубы (архетип инструмента познания) разглядывает эйдос лошади Пржевальского, которая скачет в эйдосе сухой и пыльной монгольской степи – вечной совершенной сущности, как и лошадь, которая суть неотъемлемая часть этого унылого ландшафта. Ведь что такое все эти лошади, бизоны, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы в прозрачных реках, птицы туманных далеких островов, морские звезды да и вообще – степи, тайга, озеро Байкал, хребет Хамар-Дабан? Ведь это несовершенные копии, отражающие первообразы, тени, воспоминания вечных форм. По крайней мере, так думал Платон. Музейные артефакты еще удерживают форму предметности, но в действительности уже безвозвратно её утратили в пользу чистой идеи – беспредметности того существа, о котором остались только лишь воспоминания. Музейный экспонат – еще предмет по Малевичу, но уже иллюзия по Платону.

Музей для того, чтобы мы почувствовали со-причастность – «МЫ и мир». Музей – про другое и других. Музей – это я и другой. Цель музея – помочь ощутить другого. Как теплую голову собаки у себя на колене. Между вами может не быть диалога, но ты чувствуешь тепло и тяжесть, ощущаешь предметность другого. В этом смысл и пафос существования музея – показать человеку его место в мире, показать его как часть биологического разнообразия. Музей – это крик, вопль вопиющего в пустыне о том, что с нашей помощью мир становится все более и более беспредметным, стремится, и чем дальше, тем быстрее, к своему абсолютному нулю. И, в отличие от Черного квадрата, там нет нового начала. Потому что мир – это не музей с чучелами, и биологическое разнообразие – оно ЖИВОЕ.

Квадрат – искусственно созданная фигура, которая не встречается в природе. Вымерших животных в природе вы также уже не встретите. Их удел – в лучшем случае, если повезло, быть предметами музейными, стать особо ценными экспонатами, над которыми печется иной чудак-музейный хранитель. Их нынешний удел – забвение. Ну, вымерли и  вымели. Человечество, сняв шляпу, постояло мгновение, всего одно, почесало в затылке, снова напялило картуз на голову и побрело по пути прогресса дальше. Не останавливаться же из-за каких-то там странствующих голубей, дронтов, бескрылых гагарок, Стеллеровых коров и бакланов, квагг и туров. Ведь речь идет о главенстве человека над природой! «Тварь я дрожащая или право имею» истреблять кого захочу и где захочу в угоду своего бутерброда с маслом на тонком блюдце китайского фарфора?

Что же нам остается? Извлекать уроки, больше ничего. Хранить память. Спасать уже некого. Воскрешать мы не умеем. Но в этом хранении, как ни странно, существует определенный смысл.
Так ставший смертным Адам, изгнанный из рая сладости, сидел перед его затворёнными навсегда вратами и плакал горько. По крайней мере, именно такими словами описывает нам ту ситуацию религиозный текст. Для аналогии вполне подходящий образ. Мы утратили нечто невосполнимое, драгоценное, но даже не поняли, как, и когда, и что.

«Черный квадрат» — это не сюжетная вещь, завлекающая зрителя рассказом, и не абстракция, которой можно наслаждаться благодаря приятному сочетанию красок. Это не про красивое. Это – про интересное. «Черный квадрат» создает новый тип зрителя — зрителя, которого не развлекают, но заставляют искать смысл – не в картине, а в том, что стоит за ней. На этой выставке мы приглашаем вас не развлечься приятным морским пейзажем, красивым силуэтом стаи скворцов на фоне заката и благородным видом оленя на фоне заснеженных заповедных гор. Нет. Мы приглашаем задуматься о том…
пусть каждый задумается о своем, глядя на эти фотографии исчезнувших и исчезающих созданий.

От времен Викторианской эпохи сохранилось множество поблекших черно-белых фотографий… мертвых людей: отдельные фото, групповые, семейные, мать и дочь, отец и сыновья, внуки с дедушкой, бабушка на каталке с сиделкой. Мертвые люди прилично одеты, аккуратно причесаны, в нарядных платьицах, твидовых сюртуках и шелковых галстуках. Телам приданы естественные позы живых людей – сидят в кожаных креслах с высокими спинками, на узких диванчиках с вычурными ножками, стоят около широких бархатных гардин, скрывающих специальные подпорки… Зачем это делали? Это странный документ эпохи. Но это документ – вариант портретирования для бедных, момент истории, когда открылась возможность запечатлеть и удержать не только в своей внутренней памяти ушедших близких и дорогих людей при помощи нового доступного и дешевого технического средства – фотографии.

Пока одни деловито рубят амазонские и прибрежные байкальские леса, рвут траками вездеходов заповедную поверхность тундры, сверлят и бурят литосферу в поисках новых фонтанов нефтедолларов и загрязняют мазутом цветущие южные морские берега, другие судорожно пытаются сохранить хотя бы память. Память о великолепии природы, дивного биологического разнообразия, которое существовало до того катастрофического эволюционного поворота, того страшного верстового столба, который мы сами не заметили и проскочили – появления человека–идеального потребителя.

Музей – как память старика – хранит тени счастливого прошлого, когда мир был молод и прекрасен. И разнообразен. Пальцы, скрюченные ладонным фиброматозом, переворачивают шершавые картонные страницы покоробившихся старых альбомов, с сентиментальной нежностью, которая приходит только с годами и утратами, проводят  по глянцевой поверхности потертых фотографий безвозвратного, как мокрый апрельский снегопад, прошлого. Приговор окончателен, ничто невозможно повторить и вернуть. Память фрагментируется, стирается, исчезает, испаряется, как след сердечка, нарисованного мизинцем на холодном стекле окна вагона, медленно тронувшегося от перрона. Звенит последний звонок. Остаются жалкие лохмотья нищего прошлого. Но они остаются. Они продолжают жить. В мире идей, в мире музея.

Музеи естественной истории собирают посмертные портреты, снимки-слепки умерших созданий. Музеи пытаются сохранить память о том, кого уже нет. Память это горькая, стариковская. Память потерь, но не находок. Музей – как черная дыра теневого театра пещеры Платона. Слабый луч фонарика исторической летописи выхватывает из мрака цивилизационных достижений неясные фрагментированные осколки. В музее мы пытаемся рассматривать и исследовать лишь тени живого, пытаемся «извлечь» беспредметную идею из еще не утратившего предметность музейного предмета. Изучаем, будучи, как в легенде у Платона, скованы цепями своих ложных представлений, догмами современной научной картины мира. В пещере Платона горит огонь – образ человеческого знания, неверный свет, который дает зыбкое, колеблющееся, противоречивое и спорное представление о реальности. Чтобы познать истинную сущность живого, нужно сбросить оковы и выбраться из пещеры на свет. Увидеть другого… Живого… Во всех его ипостасях.

Низкое угрюмое небо, без видимой границы переходит в ледяной, не то туман не то снег, за единственным узким окном зала Современного искусства Третьяковской галереи… Внезапно последний луч солнца – почти горизонтальный, осязательно жесткий, как пучок света противовоздушного прожектора времен Второй мировой войны, рентгеном высветил нижний левый угол картины. Оттуда своей надписью из трёх слов подмигивал сам автор. Дверь Черного квадрата приоткрылась, я понял что он хотел этим сказать.